Глава 8 - Библиотека Альдебаран

Глава 8


Первый понедельник июля. Это был день, когда впервые зазвучал со всей жестокостью голос этого лета и в тот день в семь часов вечера, за два часа до начала интервью, я вошел в комнату на телестудии, где ждали своей очереди выступающие. Икуко Савада вместе с лже Джери Луисом отправилась на «фольксвагене» в Иокогаму, и мне пришлось ехать на телестудию автобусом и трамваем. Я устал и вспотел. Когда я, проваливаясь в сухом песке, шел мимо строящегося нового здания студии, я подумал, что с тех пор, как поселился над гаражом в доме Тоёхико Савада, мне не приходилось заботиться о том, чтобы продвигаться вперед. Эта мысль меня утомила еще больше. Когда я был репетитором и должен был ездить к своим ученикам за город, мне случалось до изнеможения шагать по песку. А сейчас я, точно шелкопряд, укутан в шелка. И вдруг меня охватила беззаботность.

В комнате толпились молодые дарования, отвратительные дети, облаченные в привычную для себя одежду избранности, притащившие с собой матерей. Танакадатэ и мой интервьюируемый еще не пришли. Свое первое интервью я должен был брать у популярного певца, выходца из низших слоев, испробовавшего множество профессий от кондитера до велогонщика, исповедующего прагматическую жизненную философию. Мы с Танакадатэ знали об этом юноше все. Меня снова охватила беззаботность. Появляется певец, я задаю вопросы, вытягиваю из него заранее подготовленные ответы, и на этом мы заканчиваем.

Дня за два до этого Танакадатэ вдруг загрустил и сказал мне тоном советчика: «Слушай! Человек, оплачивающий программу, почти твой родственник? Ну так вот, он слова не скажет, что бы мы ни сделали. Главное, чтобы было мажорно! А кондиционеры, пластик фирмы „Легкие металлы Савада“ – ну их, не нам это рекламировать. Достаточно загнать в болото наших противников, так что жми на скандал».

«Верно. Я буду стараться выглядеть мажорно и думать лишь о том, как бы подороже себя продать».

Через стеклянную дверь в комнату заглянул полицейский. Моя беззаботность улетучилась, меня охватило чувство, будто в груди раздавили мирного голубка. Полицейский, толкнув плечом дверь, вошел в комнату. Он был в резиновых шлепанцах на босу ногу.

Я вздохнул с облегчением. Из горла вырвался смешок, точно меня пощекотали под мышкой. Это был полицейский из детской передачи. Несчастный человек. Бедняге за сорок, а он вынужден паясничать в передачах о малолетних детективах.

Улыбка, обращенная незнакомому актеру, понадобилась мне как компенсация минутного страха. Я даже почувствовал расположение к этому человеку, который, улыбаясь во весь рот, зашел поболтать с надменным маленьким актером. Разбежавшиеся было овцы беззаботности вернулись на живительный розовый лужок моего мозга и снова, стали спокойно пощипывать травку… А потом в комнату, шаркая ногами по пластиковому полу, почти вбежал Танакадатэ. Дети умолкли. Мужчина, наряженный полицейским, и все остальные сделали движение, чтобы подойти к нам.

– Тоёхико Савада все забодал! Первая передача… – сказал Танакадатэ, на лице которого было написано высокомерие и грусть одновременно, точно у кошки, мучающейся рвотой. Было даже трогательно видеть его страдания, которые он старался скрыть. – Первая передача должна преследовать пропагандистские цели. Никуда не денешься.

– Что же все таки произошло? – спросил я, охваченный новой тревогой.

– А то, что надо, чтобы немедленно сменили человека, у которого ты будешь брать интервью. Этого требует и фирма Савада, и руководство телестудии. Другими словами, семейный переворот в доме Савада.

– Вот оно что, – сказал я невозмутимо. Дети и полицейский, казалось, тоже успокоились и перестали прислушиваться к нашему разговору.

– Ты знал? – спросил Танакадатэ, видя, что я совершенно спокоен.

– Нет. Но я не понимаю, что случится, если мы действительно дадим другое интервью. Если, конечно, мы успеем договориться до начала передачи.

– Не успеем. Враг за порогом. Бездарная актриса.

– Почему актриса?

– Это Асако Исихара. Понял? Она была официальной любовницей одного деятеля консервативной партии. Не знаю, то ли потому, что он ее бросил, то ли потому, что не отпускал, но она пыталась покончить с собой. В общем, грандиозный скандал: этот ее возлюбленный, по сведениям Киби, вступил в борьбу с Тоёхико Савада в предвыборной кампании. Ну он тоже выставил свою кандидатуру на выборах губернатора Токио. Он сделал рывок и вот вот может обойти Тоёхико Савада.

– А, это Кикавата? Он занимал крупный пост в муниципалитете. В одном еженедельнике я читал о нем, там на него вылили немало грязи. Но, слушайте, так просто взять и выпустить на экран эту дамочку? Все знают, что программу оплачивает Тоёхико Савада. Не слишком ли прямолинейно? Это, наоборот, может, вызвать у слушателей чувство протеста. Весь улов может достаться кандидату радикальной партии. Не понимаю, почему Тоёхико Савада идет на такое.

– Киби считает, что Савада в безвыходном положении – противник припер его к стенке. Незадолго до того, как парламентская Комиссия по вопросам образования занялась твоим делом, партийные боссы отвернулись от Савада. Только Комиссия и смогла снова вдохнуть в него жизнь. А теперь его боссам пришла в голову мысль, что самоубийство того студента может вызвать неприязнь к Савада. Даже не принимая в расчет фракционные разногласия, партия раскололась в вопросе о том, кого выдвинуть кандидатом – Савада или Кикавата. Если же дело дойдет до фракционной борьбы, то схватка между Савада и Кикавата может привести к хаосу в партии. По всем признакам, Савада должен потерпеть поражение. То, что он делает сейчас, – это акт отчаяния. Кроме того, он считает, что обрушит удар как раз в тот момент, когда руководство партии обсуждает вопрос: кого выбрать – Савада или Кикавата. Реакцию избирателей он не учитывает. Все это примитивно, по детски. Но такие деревенские спектакли пользуются популярностью у тупоголовых заправил консервативной партии. Кроме того, если телевидение расскажет о скандале, песенка Кикавата спета! Нужно быть бесшабашным смельчаком, чтобы после этого выдвигать свою кандидатуру.

– Но ведь и сторонники Кикавата не будут молчать.

– Совсем, не обязательно. Если бы атака велась на кандидата радикальной партии, пресса, несомненно, осудила бы это. Но помещать статью о том, что на этапе выдвижения кандидата от консервативной партии претенденты поносят друг друга, – значит придавать явно определенную односторонность политическому нейтралитету. Так что, кто первым начал обливать грязью своего противника, тот оказывается в более выгодном положении. Да и заправилы консервативной партии прекрасно понимают, что, если скандал нанесет ущерб Кикавата, у них не останется никого, кроме Савада. Понимаешь, даже антисавадовские фракции, как ни крути, вынуждены будут поддерживать его.

Мы молча смотрели друг на друга. Видно, Танакадатэ после своего монолога был сам себе отвратителен, его лицо еще явственней стало похоже на морду кошки, мучавшейся рвотой, и я сам почувствовал, как во мне просыпается мрачная, глубокая ненависть к себе. Вокруг сухих губ Танакадатэ остались невыбритые редкие волоски, и в них блестела капелька слюны.

– Ты действительно не знал о замыслах Савада устроить этот скандал? – сказал Танакадатэ. Я понял, что волной поднявшееся в нем чувство отвращения к себе не что иное, как один из видов гнева, который он старался подавить. Танакадатэ горел возмущением.

– Действительно, не знал, а почему Савада до этого скрывал свои планы насчет Асако Исихара? Высокомерие взыграло, что ли?

– Просто, если бы имя Асако Исихара появилось в газете в связи с предполагаемым интервью, сторонники Кикавата успели бы подготовиться к обороне. – Танакадатэ сверкнул маленькими острыми глазками. Теперь он уже не сдерживал своего гнева. – Но сейчас нужно говорить о другом. Ты собираешься участвовать в этом интервью? Ты до такой степени предан Тоёхико Савада? Ты согласен отливать пули из дерьма для этого дерьмового сражения, затеянного Савада?

В отличие от бывшего солдата Танакадатэ я вдруг почувствовал полную опустошенность. Захватившее меня зубчатое колесо событий сделало полный круг и отбросило прочь. И от этого еще все мое возбуждение перед первой передачей совершенно исчезло. Как голый рак отшельник, я пал духом. «Наконец то ты дождался счастливого случая. И вот каким он оказался». Семена отчаяния и бессилия саранчой ворвались в мое сердце.

– Ты глубоко заблуждаешься, если питаешь сладенькую мечту, будто, сработав первое интервью для Тоёхико Савада, в следующих ты сможешь делать что захочешь. Когда в консервативной партии встанет вопрос об интервью с Асако Исихара, первым актом Савада будет прекращение программы вообще, чтобы заткнуть рот Кикавата. При этом он будет оправдываться тем, что, мол, юноша, к которому он хорошо относился, преданно и скрупулезно готовил программу, и, ах, такая неприятность! Но если даже он не прикроет эти интервью, то, убедившись в твоей преданности, заставит петь не такое еще. А когда выборы закончатся, ты станешь никем…

– Да, совсем не мажорно, – сказал я. – Честно говоря, никогда я не верил в эти интервью. Не знаю почему, но предчувствие провала неотступно преследует меня в этом мире. Если б все кончилось удачно, это случилось бы благодаря кому то другому, никак не связанному со мной. Звучит не мажорно, а? У меня навязчивая идея, предчувствие полного крушения сил. Каждый раз, когда у меня появляется новый план, я весь отдаюсь его осуществлению. И все равно – крушение. Как импотент, который, прекрасно зная о своем бессилии, не может лишить себя удовольствия обнимать женщину.

– Странные у тебя сравнения. Ты, конечно, откажешься от интервью с Асако Исихара?

– Да, теперь мне уж нечего стараться. Сколько ни старайся, все равно я ни на что не способный торговец.

Я отказался от интервью, чувствуя во рту противную горечь. И подумал, каким пустым прозвенело слово «стараться», которое я употребил в письме к матери и в разговоре с Икуко Савада.

– Если бы ты поступил так же умно на заседании Комиссии по вопросам образования. Знаешь, я, кажется, начинаю чувствовать к тебе расположение, – сказал Танакадатэ, глядя мне прямо в глаза. Слова его удивили меня. И я, после секундного колебания, тоже посмотрел ему в лицо.

– Что же нам теперь делать?

– Поговорим с Асако Исихара, – сказал Танакадатэ, глянув на часы. Я тоже посмотрел на часы. До начала нашей передачи оставалось пятьдесят минут.

Мы вышли с Танакадатэ в коридор и почти бегом поднялись по лестнице в студию. Танакадатэ бежал, придав дикую стремительность своему комичному телу, что совершенно не вязалось с впечатлением о нем, как о чахлом растеньице. «Военное поколение не опоздало на войну. Это избранные люди, сражавшиеся на поле боя, мужественно смотревшие в лицо смерти. Оно уже однажды пережило мажорное время. И я никогда не смогу освободиться от чувства неполноценности, глядя на того, кто когда то с винтовкой в руках противостоял врагу. Даже на этого большеголового карлика…» – думал я ревниво.

– Это будет хорошенький удар, – повторял Танакадатэ.

– Но вы не окажетесь в ответе за дыру в программе?

– Сразу же выгонят. Ведь профсоюз работников телевидения немощный. Но зато это будет хорошенький удар твоему дерьмовому политику.

– Вы просто фанатик, – сказал я, задыхаясь и еле поспевая за Танакадатэ. – Наверно, и в армии вы были таким же фанатиком.

– Вместо интервью с Асако Исихара можно будет пустить какой нибудь комикс. Например. «Дед Альфа альфа», – сказал Танакадатэ, смелость которого перешла уже все границы.

На стуле перед высокой деревянной загородкой в дальнем углу огромной, как сарай, студии сидела полная рыжеволосая женщина, и на нее, точно дула, были нацелены объективы трех телевизионных камер. Между женщиной и камерами ослепительно сияли софиты. Когда мы с Танакадатэ вошли, женщина повернула к нам крупную, как у медведя, голову. В эту секунду я почувствовал такую бешеную злобу, что даже задрожал, будто все тело от головы до ног лишилось крови. Я испытывал злобу на политический фарс, который вынуждали разыгрывать меня и эту уже немолодую флегматичную женщину, утонувшую в кресле и с любопытством рассматривающую меня своими огромными влажными глазами, – фарс, предназначенный, как рассчитал в своей грязной голове Тоёхико Савада, миллионам японцев, собравшихся у своих телевизоров.

– Вы не хотите отдохнуть? Программа, видимо, будет изменена, – сказал Танакадатэ.

Лес осветительной аппаратуры и телевизионных камер и молчаливые люди в темной тени этих джунглей тихо отступили в еще более густую тень. Из светлого квадрата контрольного пункта наверху справа тоже исчезли люди. В освещенном круге остались лишь Танакадатэ, я и продолжавшая сидеть в кресле Асако Исихара. Для нас тени не существовало. Мы были освещены со всех сторон. Нас окружал удивительно теплый покой, как в семейной драме времен викторианской Англии. И я спокойно стал думать о ревущем огромном Токио за безмолвным лесом студии, об улицах, кишащих врагами, чужими мне людьми. «И в этом тихом лесу я должен кормить своим мясом шутовства этих диких зверей? Нет, ни за что».

– Мы обсудили все и решили, что просто не можем заставить себя пойти на скандал ради Тоёхико Савада. Исихара сан, вы собираетесь лить грязь на Кикавата, так что, казалось бы, это ваше дело. Но у меня нет никакого желания копаться в этой грязи.

Танакадатэ, воскрешая свое прошлое летчика морской авиации, сделал это заявление с вежливой грубостью военного устава. И с твердым намерением больше не раскрывать рта плотно сомкнул губы. Танакадатэ прерывисто дышал, губы из красных стали лиловыми, почти черными, и на этих губах, напоминавших рану, появилась слюна, смешанная с кровью. Он прикусил их. Я заметил, что он весь дрожит. Меня испугал этот не молодой, но все еще фанатичный человек. Я испытал страх, до жути реальный, поднявшийся из глубин памяти, страх, сродни тому, который я испытал однажды еще в деревне, когда там буянили пьяные курсанты…

– Я тоже так подумала, – медленно и грустно, но в то же время стараясь казаться бодрой, хриплым голосом сказала актриса. Удивленные, мы молча слушали ее. Я слушал ее, пораженный тем, что меня принудил к этому голос Асако Исихара, в котором чувствовалась, я должен был это признать, «актерская сила». – Я тоже так подумала. Еще когда ко мне пришел с этим предложением смазливый секретарь депутата Савада, я сразу же так подумала. У меня еще тогда возникло сомнение, и я отказалась. Сразу. Я попросила секретаря так все и передать депутату Савада. Я чувствовала, что люди, дорожащие своим добрым именем, не пойдут на такое. Но мне так хотелось побывать во Флоренции и в Венеции, а депутат Савада обещал устроить мне такую поездку, и в конце концов я пошла на это грязное дело. Флоренция и Венеция, чувственная Италия освободят меня от противного ощущения грязи, в которой я вываляюсь, думала я, и я забуду обо всей этой грязи, будто вовсе ничего и не было. И я не хочу, чтобы вы и все эти люди возились в грязи… Ой, у вас губы в крови… Нет, я не хотела топтать цветы человеческого тела ни сегодня, ни завтра – никогда.

«Чувственная Италия… Удивителен мир слов этой актрисы», – подумал я без всякой связи с тем, что она говорила, готовый рассмеяться. Танакадатэ вынул из кармана неожиданно чистый, аккуратно сложенный платок и прижал его к губам. По моему, он тоже был удивлен невозмутимой речью Асако Исихара. В нашем кружке воцарилась атмосфера доброго согласия, а может быть, в какой то степени и соучастия.

– Что же вы собираетесь делать? – спросила Асако Исихара. – Я думаю, самое лучшее – бежать из этой студии. И все обойдется.

– Он и вы, Исихара сан, постараетесь не попадаться на глаза сотрудникам студии, пока должна идти ваша передача. И мне, поскольку речь идет о нашей программе, – сказал Танакадатэ. – На мой счет можете не беспокоиться, я вас разыскивать не буду. Может быть, пойдете выпить в отель «Империя»? А когда все кончится, я вам позвоню.

– Что вы собираетесь делать?

– Прежде всего заменю программу. Один комикс, пятидесяти минут как не бывало. Пущу «Деда Альфа альфа».

– О о, это гораздо лучше всякого интервью… «Дед Альфа альфа» – гениальный комикс. Блестящая работа отчаявшегося, изощренного, очень несчастного и грустного человека, абсолютно лишенного страсти, смотрящего на мир глазами ребенка. Помните новеллу о коте, который содрал с мышонка штанишки, смутив всех остальных мышей, а сам, воспользовавшись суматохой, украл овцу? Интересно, понимают ее дети? Как бы там ни было, телезрители будут нам благодарны.

Танакадатэ зло прервал Асако Исихара и сказал, обращаясь ко мне:

– Мне нужно еще побегать, чтобы все организовать. Иду убеждать, заставлять, делать комплименты, поносить. Но в конце концов я добьюсь своего. Через две минуты после начала раздастся звонок Савада. Никуда не денешься! Но я ему прямо скажу, что никто не захотел участвовать в его балагане.


Асако Исихара и я забились в уголок бара, где стоял телевизор величиной с собачью конуру, и взволнованно ожидали начала фильма. Мы пили разбавленное водой виски. Лицо Асако Исихара порозовело, и тогда она вдруг стала удивительно привлекательной, волнующей. «Да она и в самом деле чувственная женщина», – решил я, пьянея от общения с ней. До этого она казалась мне совершенно непривлекательной. Видимо, она умело пользовалась косметикой, и поэтому ее лицо еще не утратило живых красок. Правда, голос болезненной полноты звучал во всем ее теле, но немолодая актриса, не прислушиваясь к нему, спокойно пила виски.

– Я видела, как вы давали свидетельские показания. Я была рада, что вы им отомстили. Мне стало так по настоящему жаль вас, что я даже плакала. Это было очень драматично и очень хорошо. Вы когда нибудь достаньте пленку и посмотрите сами. – Подняв голову, она оповестила меня о воспоминании, которое относила к числу светлых. Это были первые ее слова, обращенные ко мне. А всю дорогу, пока мы ехали в машине Асако Исихара из студии в бар в новом здании отеля «Империя», и даже после того, как начали пить, мы все время молчали.

– Обязательно посмотрю, – согласился я.

– Я думаю, это действительно важно понаблюдать за собой в драматический момент. Такое редко удается. Я это говорю как актриса.

– Вы употребили выражение «чувственная Италия» – интересно, – сделал я ответный подарок за важные для меня воспоминания. – Италия, видимо, очень дорога вам, вы так интимно называете ее.

– Когда я употребила это выражение, я вкладывала в него самый чистый смысл. Я не имела в виду ничего дурного.

– Вы действительно согласились участвовать в этом скандале только потому, что очень хотели поехать в Италию? Или, может быть, еще и потому, что хотели отомстить?

– Я не собиралась никому мстить, – став вдруг серьезной, сказала Асако Исихара строго, как учительница непослушному ученику. – Я и Кикавата были любовниками почти десять лет. Но я никогда не могла отказать другим, когда они домогались. При этом особого желания я не испытывала, только тихую радость. Но Кикавата я любила, хотя в последнее время радости от встреч с ним не получала. Почему я пыталась покончить с собой? Как то я сказала, что хочу расстаться с ним. Ему это было неприятно, но он, казалось, превозмог себя. Просто сказал: хорошо, хорошо же, прочтешь обо мне завтра в вечерней газете, и заплакал. Заплакал и сбежал по лестнице, скрылся в темноте. Моя спальня на втором этаже. Кровать под пологом стоила сто пятьдесят тысяч иен. Испугавшись, что Кикавата покончит с собой, я кинулась звонить по телефону предсказателю судьбы Такасима, бросилась искать Кикавата по всему Токио, в самых темных уголках нашего сада, бегала, звала его. Его нигде не было. На следующий день у меня поднялась температура и я лежала в постели, дрожа от страха. Вечером, незадолго до того, как должны были принести вечернюю газету, мне позвонила приятельница. Она вместе с мужем, спортсменом, была в бассейне в Принс отеле и встретила там Кикавата с женой и детьми – он плавал там по собачьи. Вот она мне и позвонила. Я плакала и кричала ей: «Врешь, врешь!» Но когда убедилась, что это правда, решила покончить самоубийством. Почему я решила убить себя? – мужчины так этого и не поняли. Просто я слабая женщина, и меня охватил ужас от того, что произошло – вот в чем все дело.

– Подлец Кикавата. Вам нечего стыдиться, – сказал я взволнованно. – Вы чувственная женщина. В том смысле, в котором вы употребляете это слово.

– Спасибо. Вы очень добры, – сказала, глотая слезы, Асако Исихара, неожиданно постаревшим, надтреснутым голосом.

Телевизор включили, экран начал светиться. Официанту, которого Асако Исихара, зная время нашей передачи, просила включить телевизор и который без напоминаний выполнил обещание, Асако Исихара, пробормотав что то сквозь слезы, дала чаевые. Всхлипывая, она стала смотреть на экран. Взволнованный, я пристально, не сводя глаз, следил за ней. Она действительно была чувственной женщиной. И я даже начал испытывать к Кикавата ревность. К Кикавата, к остальным, которые ее домогались. Чтобы приободриться, я выпил еще виски.

На экране показались титры: «Легкие металлы Савада» показывают передачу: «Мажорные молодые люди Японии». Я весь напрягся. В следующую секунду, как непрошеные гости, запрыгали неряшливые надписи: «По техническим причинам вместо объявленной передачи предлагаем посмотреть фильм “Дед Альфа альфа”. Просим извинения». После стремительной, бурной сцены, в которой участвовали хитрый кот, мышонок, рыба, полицейский, появился наконец дед Альфа альфа. Он ссорился с алчным, жестоким эгоистом черным котом и недалеким, жирным полицейским. Персонажи чередовали свои положительные поступки с отрицательными, и самый жестокий черный кот в мгновение ока становился добрым и любвеобильным, а потом вдруг представал страшным обжорой.

Мы с Асако Исихара, забыв о нашей грусти, смеялись до слез.

Официант осторожно дотронулся до моего плеча. Телефон. Неохотно оторвавшись от экрана, я пошел к аппарату, телефон у них стоял рядом с кассой. Звонил режиссер.

– Тоёхико Савада сказал, чтобы ты немедленно позвонил ему в контору. Тебе лучше не ссориться с ним. Ты живешь у него в доме и собираешься, видимо, жениться на его дочери? Постарайся решить все полюбовно.

– Спасибо. Вы к нам придете?

– Нет, я должен встретиться с заведующим отделом или с кем нибудь из начальства. Увольнения, пожалуй, не избежать. Но зато какое удовольствие я получил оттого, что мы вставили фитиль Савада. Как «Альфа альфа», здорово? Ну, пока.

Я положил трубку, снова поднял ее и стал набирать номер. Трубку на другом конце провода взяли только после пятого гудка. После пятого гудка. Это тоже политическая уловка. Между гудками я слышал за своей спиной веселый смех Асако Исихара, следившей за перипетиями на экране телевизора.

– Это я. Мне позвонил Танакадатэ и сказал…

– Почему ты бойкотировал передачу? Ты представляешь себе, что ты наделал? – кричал Тоёхико Савада, горя гневом. Я тоже возмутился. Стиснуло грудь, вспыхнули щеки, задрожали колени. Злость разлилась по всему телу – все его соки превратились в злость. – Что тебя заставило так поступить? Ты живешь на мой счет и так подло предаешь меня. Неужели тебе не стыдно?

– Не стыдно! – закричал я, не в силах сдержаться. – Я сотрудничал с вами потому, что хотел отомстить за свой позор. А быть у вас на побегушках я не собирался. Я сотрудничал с вами на равных, сохраняя независимость. И жертвовать собой ради вас не собираюсь. А сегодняшняя передача меня совершенно не устраивала. Растоптав мне морду своими грязными ботинками, вы хотели использовать передачу только в своих интересах, для своего грязного бизнеса. А то, что я буду конченым человеком, вас нимало не заботило. И вы еще меня стыдите?

– Да! – Громкий голос возмущенного политика молотками стучал в моей разгоряченной и отяжелевшей от злобы голове. – Или, может быть, ты такой гордец, что не желаешь слушаться? Кстати, почему ты скрыл, что провел несколько лет в воспитательной колонии? Почему ты сжег документы, доказывающие твое пребывание там? Так лгать при твоей то гордости… Предатель, вот ты кто! Прекрасно зная, кто любовник Икуко, кто отец ребенка, ты выдал себя за отца. Мошенник, вот ты кто! И он еще себе важничать позволяет! Не слишком ли?

– Завтра я очищу ваш гараж. И могу вам сказать совершенно точно – в вашем вранье и мошенничестве я больше не участвую.

Я швырнул трубку. В ухо Тоёхико Савада. Это физическое потрясение, несомненно, доконает его. Но как только я опустил трубку, у меня в груди, как вода в горячем источнике, заклокотало одиночество. Начальник колонии, эта грязная крыса, снедаемая комплексом неполноценности…

– Мне вас жаль. Вы ведь должны были жениться на дочери депутата Савада? – Асако Исихара протянула мне стакан виски.

– Меня нечего жалеть. Я импотент, и думать о женитьбе мне не приходится.

– Ну, ну, – воскликнула Асако Исихара, проявив вдруг глубокий интерес ко мне. – Вы совсем не похожи на импотента.

– К сожалению, это так, даже если вам и не хочется этому верить. Особенно после такой чудесной, такой приятной выпивки, которую мы себе устроили, – сказал я спокойно, чувствуя, как улыбка выплывает на мои губы, и в то же время готовый заплакать от опустошенности.

– Если вы на самом деле оказались бессильным, то потому, что опутали себя ложью и мошенничеством. Я это знаю потому, что такое однажды было со мной. Ничего, вытрите слезы и пойдемте куда нибудь подальше отсюда, там я вам все расскажу. – Этот разговор послужил первым шагом к тому, что я и Асако Исихара оказались в постели и гостинице для свиданий в Сэтагая, а я первый раз в жизни испытал настоящее наслаждение. Почему я признался Асако Исихара в своем бессилии? Я не в состоянии теперь назвать истинную причину.

Машину, которая везла нас «подальше», Асако Исихара, хотя она и была пьяна, вела очень осторожно. Она рассказывала, как однажды мужчина оказался с ней бессильным. «Я была по уши влюблена в молодого музыканта. Меня привлекла его чистота и невинность. Я тоже была молодая. Мне было тогда двадцать семь лет. Как я теперь понимаю, не был он ни чистым, ни невинным, а скорее непристойным. Просто, чтобы привлечь меня, он нацепил на себя личину чистоты. И роль свою играл превосходно. Он вызвал в моем сердце любовь, но из за этого, правда, только из за этого, он не смог быть физически близок со мной. Понимаете, он столько притворялся ничего не смыслящим, что переиграл, ложь сотворила с ним злую шутку, По моему, самое опасное, что есть в мире, – это ложь».

Я не могу сказать, что рассказ Асако Исихара вселил в меня надежду, но, когда она сказала: «Только давай ванну примем», я не отказался. В ванной комнате было светло, как в телевизионной студии, и я наблюдал, как она старательно моется.

Асаки Исихара излечила меня от бессилия. Мне казалось, ее голос шепчет мне: «Ты вырвался из мошенничества, ты вырвался из лжи. Ты сказал “нет” Тоёхико Савада и поэтому уже не скован мошенничеством, не скован ложью». Ее слова придали мне силы. Меня даже оставил страх, что я убил того подонка. Я успокоился. Золотая женщина, о которой я мечтал, вернула меня в лоно правды, и я был прощен.



5114037871812073.html
5114227002854669.html
5114326112360177.html
5114359334633847.html
5114546711765190.html